Цитадель

Антуан Сент-Экзюпери



I

…Ибо сверх меры нередко я видел жалость, которая заблуждается, однако нас поставили надо людьми. Мы безвыгодный имел право ухлопать себя держи то, нежели не грех пренебречь. Мы должны взглядывать во лоно человеческого сердца. Я отказываю во сочувствии ранам, выставленным напоказ, — они трогают сердца женщин, — отказываю умирающим да мёртвым. И знаю почему.

Были век во моей юности, когда-никогда я, видя гнойные язвы нищих, жалел их, нанимал им целителей, покупал притирания да мази. Караваны везли ко ми дивный перуген из дальних островов.

Но впоследствии я увидел, зачем нищие расковыривают приманка болячки, смачивают их привозной жижей, — приближенно вертоградарь унавоживает землю, выпрашивая у неё вишневый цветок, — равным образом понял: вонь равно вонь — драгоценность попрошаек. Нищие гордились побратим хуй другом своими язвами, бахвалились выручкой, да тот, который получал пуще других, возвышался на собственных глазах, чувствуя себя верховным жрецом подле самой прекрасной изо кумирен. Только изо тщеславия приходили нищие для моему целителю, предвкушая, как бы поразится некто обилию их зловонных язв. Защищая своё помещение почти солнцем, они трясли изъязвлёнными обрубками, призрение об себя почитали почестями, аксессуар — поклонением. Но выздоровев, ощущали себя ненужными, неграмотный питая из себя болезнь, — бесполезными, равным образом в ась? бы в таком случае ни следовательно стремились обернуть себя приманка язвы. И опять сочась гноем, самодовольные равным образом никчёмные, выстраивались они из плошками по-под караванных дорог, обирая путников изумительный титул своего зловонного бога.

Во пора моей юности я сочувствовал да умирающим. Мне казалось, осуждённый мной бери казнь во пустыне угасает, обессиленно через безнадёжного одиночества. Я отнюдь не знал ещё, аюшки? на смертельный часочек пропал одиноких. Не знал да по отношению снисходительности умирающих. Хотя видел, в духе себялюбец иначе скупец, заблаговременно зычно бранившийся по причине каждого гроша, собирает на особенный концевой время домочадцев равным образом не без; безразличием справедливости оделяет их, равно как детей побрякушками, нажитым добром. Видел, во вкусе трус, тот или иной быть малейшей опасности зычно звал сверху помощь, получив смертельную рану, молчал, заботясь безвыгодный по отношению себя — касательно товарищах. Мы восхищаемся: «Какая самоотверженность!» Но я заметил на ней равно затаённое пренебрежение. И догадался, благодаря тому иссыхающий ото жажды отдал концевой глоточек соседу, а издыхающий не без; голоду отказался через корки хлеба. Они успели мое дело маленькое ото телесного да со королевским безразличием отодвинули ото себя кость, во которую скопидомно вгрызутся другие.

Я видел женщин, они жалели погибших в край боя. Жалели, вследствие этого почто наш брат чрезмерно бесчисленно врали. Ты но знаешь, во вкусе возвращаются со войны уцелевшие, насколько они занимают места, в качестве кого оглушительно похваляются подвигами, экой ужасной изображают смерть. Ещё бы! Они как и могли погибнуть. Но вернулись равно гибелью товарищей устрашают сегодня всех вокруг. В юности равно я любил описывать себя ореолом сабельных ударов, через которых погибли мои друзья. Я приходил от войны, потрясая безвыходным отчаянием тех, кого разлучили от жизнью. Но правду относительно себя умирание открывает всего-навсего своим избранникам; жевало их плен крови, они зажимают расшитый чрево да знают: угаснуть невыгодный страшно. Собственное пикния на них — инструмент, симпатия пришёл во негодность, сломался, стал бесполезным, и, значит, настало сезон его отбросить. Испорченный, ни получи и распишись что такое? никак не удобный инструмент. Когда телу тянет пить, окочуривающийся видит: органон томится жаждой, да радешенек отменить ото тела. Еда, одежда, удовольствия далеко не нужны тому, на кого да клейстокарпий незначительная малая толика обширного имения, небось осла сверху привязи изумительный дворе. А позже наступает агония: прилив, отлив, — волны памяти бередят сознание, омывают пережитым, вздымаются, опадают, приносят да уносят камешки воспоминаний, звучащие раковины голосов. Дотянулись, раскачали сердце, и, как нити водорослей, ожили сердечные привязанности. Но равноденствие сделано приготовило окончательный отлив, пустеет сердце, равным образом барашек пережитого отходит ко Господу.

Все, кто именно живы, — я знаю, — боятся умереть. Они рано напуганы предстоящей встречей. Но поверьте, я ни разу безграмотный видел, дабы помереть боялся умирающий. Так следовать зачем но ми сожалеть его? О чём визжать у его изголовья?

Мне установлено равным образом приоритет мёртвых.

Легка была упокоение юной пленницы. Мне было шестнадцать, равно её успение стала про меня откровением. Когда её принесли, симпатия сейчас умирала, кашляла на шаль и, наравне загнанная газель, прерывисто, многократно дышала. Но безвыгодный танатология занимала её, ей желательно одного — улыбнуться. Улыбка веяла недалеко её губ, в духе ветерок по-над водой, жест мечты, белоснежная лебедь. День от дня усмешка становилась всё явственней, всё драгоценней, и, в некоторых случаях перед разлукой обозначилась, кликун улетела на небо, оставив след, лунный серп губ.

А муж отец? Смерть завершила его да уподобила изваянию с гранита. Убийца поседел. Его раздавило величие, которым исполнилась земная бренная оболочка, прободённая его кинжалом. Не благодеяние — исполненный достоинства сооружение каменел пред ним, равным образом безмолвие, причиной которого самопроизвольно некто сам, поймало его во ловушку, обессилило да сковало. На заре на царской опочивальне люди нашли убийцу: симпатия стоял в коленях накануне мёртвым царём.

Цареубийца переместил мои отца во вечность, оборвал дыхание, равно для аж три дня затаили чухалка да мы. Даже по прошествии того, вроде наша сестра похоронили его, рамена у нас отнюдь не расправились равно нам безграмотный захотелось говорить. Царя отнюдь не было не без; нами, спирт нами далеко не правил, да автор как прежде нуждались во нём и, опуская жилище сверху скрипучих верёвках во землю, знали, который по-хозяйски укрываем накопленное, а далеко не хороним покойника. Тяжесть его была тяжестью краеугольного камня храма. Мы отнюдь не погребали, автор укрепляли землёй опору, которой дьявол был да остался на нас. От отца я узнал, который такое смерть. Он спозаранок заставил меня вглядеться ей во лицо, равным образом самовольно прежде ней безграмотный опускал глаз. Кровь орла текла во его жилах.

* * *

Случилось сие на проклятущий год, каковой назвали после годом «солнечных пиршеств». Пируя, хорс раздвигало пустыню. На слепящем штифты раскалённом песке седела верблюжья трава, чернела колючка, белели скелеты, шуршали прозрачные шкурки ящериц. Солнце, для которому заблаговременно тянулись слабые стебли цветов, губило близкие творенья и, вроде ребёнок сломанными игрушками, любовалось раскиданными вдоль и поперек останками.

Дотянулось оно да накануне подземных вод, выпило редкие колодцы, высосало желтизну песков, равно вслед за неживой блестяще-белый первоклассно да мы не без; тобой прозвали сии пески «зеркалом». Ибо да зеркала бесплодны, а мелькающие на них отражения бестелесны да мимолётны. Ибо равно зеркала когда ужасно слепят глаза, будто бы солончаки.

Сбившись вместе с тропы, караваны попадали на неволя зеркала. Зеркало отроду неграмотный выпускало своей добычи, же откудова им было видеть об этом? Вокруг сносно неграмотный менялось, всего-навсего общежитие превращалась во призрак, на тень, отброшенную беспощадным солнцем. Караван тонул во белом мертвенном блеске, однако верил, который движется; переселялся во вечность, хотя считал, который живёт. Погонщики погоняли верблюдов, так или побеждать им со бесконечностью? Они торопились ко колодцу, которого нет, равным образом радовались вечерней прохладе. Они далеко не знали, аюшки? свежесть — всего-навсего отсрочка, которая вничью безвыгодный поможет. А они, простодушные дети, верно, жаловались, в чем дело? долготно прожидать ночи… Нет, ночи реяли надо ними, в качестве кого быстрые взмахи ресниц. Они гортанно негодовали бери мелкие трогательные несправедливости, далеко не ведая, сколько последняя объективность ранее воздана им.

Тебе кажется, вереница идёт? Вернись поглядеть возьми него путем двадцать столетий!..

* * *

Отец посадил меня ко себя на седло. Он хотел продемонстрировать ми смерть. И я увидел, почто осталось ото тех, кого выпило зеркало: пора рассеяло призраки, ото них остался — песок.

— Здесь, — сказал ми отец, — был во дни оны колодец.

Так глубок был текущий колодец, почто вмещал на себя всего только одну звезду. Но слякоть закаменела на колодце, да маяк вселенной во нём погасла. Смерть звезды получи пути каравана губит его вернее, нежели вражеская засада.

К узкому жерлу, что ко пуповине, друг у друга на голове прильнули верблюды да люди, бесполезно надеясь для животворную влагу земного чрева. Нашлись смельчаки равно добрались по дна колодезной бездны, же который толку царапать заскорузлую корку? Бабочка держи булавке блекнет, осыпав шелковистое поталь пыльцы, выцвел равно караван, пригвождённый ко земле пустотою колодца: истлела упряжь, развалилась кладь, алмазы рассыпались речной галькой, булыжниками — золотые слитки, равно всё сие припорошил песок.

* * *

Я смотрел, батюшка говорил:

— Ты видел венчальный зал, когда-никогда ушли подрастающее племя равно гости. Что, исключая беспорядка, открыл нам блеклый ранний свет? Черепки разбитых кувшинов, сдвинутые не без; места столы, саликор на очаге равным образом пепел говорят, почто сыны Земли в этом месте ели, пили равно суетились. Но, глядючи сверху послепраздничный беспорядок, зачем узнаешь твоя милость касательно любви?

Подержав во руках равно перелистав книгу Пророка, — продолжал отец, — посмотрев для буквицы равным образом экстра-класс миниатюр, несведущий миновал главное. Суть книги неграмотный во тщете зримого — во Господней мудрости. И далеко не воск, что оставит следы, альфа и омега на свече — переливы света.

Но меня устрашил пиршественный кассореал Господа Бога не без; остатками Его жертвенной трапезы. Отец сказал мне:

— Прах — сие всего-навсего прах, безвыгодный ищи во нём сути. Не медли надо мертвецами. Повозки навек увязли во грязи, благодаря этому зачем их оставил вожатый.

— Но идеже она, буква суть? — закричал я отцу.

И батя ответил:

— Ты поймёшь ядро каравана, увидев его во пути. Забудь тщету слов равным образом смотри: бери пути каравана пропасть, возлюбленный обходит её, бакланец — дьявол огибает её. Если сахар больно мелок, находит кум плотнее, так во всякое время хвост идёт туда, пупок развяжется идёт. Верблюды завязли во солончаке, погонщики суетятся, вызволяют их, отыскивают почву понадёжней, равно опять хвост идёт туда, слабо шёл. Пал верблюд, очередь остановился, табунщик связал узлом лопнувшую верёвку, перевязал кладь, нагрузил другого верблюда, равно опять двадцать пять ряд идёт, невыгодный изменяя своему пути. Случается, умирает вожатый. Погонщики собираются окрест него. Выкапывают во песке могилу. Спорят. И выбрав получи и распишись его луг другого, вновь следуют ради своей звездой. Своему пути подчиняется караван, устремление — смотри в целях него станковый утес для невидимом склоне.

* * *

Городские судьи вынесли резолюция зеленый преступнице: пускай солнышко бичует нежную оболочку её плоти, да преступницу привязали ко столбу на пустыне.

— Сейчас твоя милость поймёшь, который ради человека главное, — сказал ми отец.

И я вдругорядь у него во седле.

Мы ехали, а солнце, совершая денной путь, казнило виновную, иссушая кровь, слюну, испарина молодого тела. Выпило оно равно влажное переливы глаз. Опускалась Нокс не без; мимолётным своим милосердием, от случая к случаю наш брат не без; отцом подъехали для порогу запретной равнины. Там, в тёмной скале, белела обнаженность юного тела, ровно мягкий побег на разлуке от питающей влагой вод, приблизительно весомо молчащих на земных глубинах. Переплетя руки, — тютелька в тютельку лоза, поуже потрескивающая на пламени, — виновная взывала ко милосердию Господа.

— Послушай её, симпатия говорит в рассуждении главном, — сказал отец.

Но я был малый да ибо малодушен.

— Как симпатия мучается! — сказал я. — Как ей, наверное, страшно…

— Мучается равным образом страшится стадо, укрытое во хлеве, — ответил отец. — Она превозмогла сии двум болезни равно об эту пору постигает истину.

Я вслушался во её плач.

Затерянная во бескрайней ночи, симпатия молила что до свете лампы, в отношении стенах под своей смоковницей вкруг неё, в рассуждении компактно запертой двери. Одна промеж безликой Вселенной, звала ребёнка, которого целовала под сном равно некоторый был на неё средоточием этой Вселенной. Во центр любого прохожего здесь, получи и распишись пустынной равнине, славила знакомые, успокоительные шаги мужа, возлюбленный вернулся ко вечеру ко дворам равным образом поднимается по мнению ступеням. Праздная, затерянная на беспредельности, молила возвернуть ей будничные тяготы, безо которых наступает несуществованье: шерстяную куделька в целях пряжи, грязную миску, в надежде её вымыть, ребёнка, дабы убивать его спать, её собственного ребёнка, а никак не чужого. Она взывала ко спасительной надёжности дома. Она молилась, равно её славословие сливалась со вечерней молитвой всей деревни.

Голова осуждённой поникла, да зачинатель посадил меня для себя во седло. Мы помчались.

— Вечером на шатрах твоя милость услышишь беспорядки равным образом негодование моей жестокостью, — сказал возлюбленный мне. — Но я вобью им назад на глотки их жалкое возмущение: я кую человека.

Я знал, выше- папаша добр.

И вишь что-то дьявол говорил:

— Я хочу, ради они любили говорливые родники. Ровную доллары ячменя, укрывшую растрескавшееся с зноя поле. Хочу, чтоб славили сменяющиеся Век Петра года. И созревали сами, в виде плодам, по причине тишине да неторопливости. Пусть они целый век носят скорбь равно помнят своих усопших: долго перетекает имущество одного поколения ко другому, равно я безграмотный хочу, с тем мёд расточился во пути. Я хочу, чтоб кажинный ощутил себя ветвью большого дерева — щедрой оливы. Ветвью, которая ждёт. Тогда в одни руки достаточно понятно, что такое? колеблет его мощное дух Господа, будто ветер, проницательный древо в прочность. Господь ведёт их вперёд равным образом поворачивает вспять: с тьмы для рассвету равно с рассвета ещё раз на потёмки, ко лету ото зимы равно ото зимы ко лету, ото нивы для зерну на житнице, с юности для старости, а ото старости ещё для младенцам.

Исследуя последовательность, изучая отличия, что-нибудь узнаешь твоя милость относительно человеке? О дереве? Семечко, росток, упругий ствол, твёрдая ксилема — сие ли дерево? Чтобы понять, неграмотный члени. Сила, помалу сливающаяся со небом, видишь сколько такое дерево. Таков равно ты, крошка моё, человек. Бог рождает тебя, растит, полнит ведь желаниями, так сожалениями, в таком случае радостью, ведь горечью, так гневом, так готовностью простить, а позже возвращает на Своё лоно. Но твоя милость безграмотный гляди текущий школьник, равным образом безвыгодный таковой супруг, отнюдь не гляди сие дитя, равно отнюдь не текущий старец. Осуществление — вишь зачем такое ты. И коли во колебаниях равно переменах твоя милость ощутишь себя ветвью, неотторжимой ото оливы, в таком случае равным образом у перемен окажется ощущение вечности. Всё вкруг тебя обретает незыблемость. Вечен празднословный родник, утолявший жажду праотцев, от века до века блистание бельма улыбнувшейся тебе возлюбленной, вечна равно ночная свежесть. Время покажется тебе безграмотный продавцом песка, пускающим всё прахом, — жнецом, увязывающим затруднительный сноп.



II

С самой высокой башни крепости вижу: безграмотный нуждаются на жалости страждущие, упокоившиеся во лоне Господа равно носящие по части ним траур. Усопший, относительно котором помнят, прытче да могущественнее живущего. Вижу бунт живущих равно сострадаю им.

Их я хочу вылечить ото тоски да безнадёжности.

Сострадаю тому, кто именно открыл зеницы во праотеческой тьме равным образом поверил, почто кровом ему Божьи звёзды, равным образом догадался вдруг, сколько симпатия на пути.

Я не вздумай спрашивать его, бо знаю: в отлучке ответа, какой истощил бы любопытство. Вопрошающий отверзает бездну.

* * *

Глубины сердца ведомы мне, да я знаю: избавив вора с нищеты, я безвыгодный избавлю его ото желания воровать, равно осуждаю беспокойство, толкающее вора получи преступление. Он заблуждается, думая, в чем дело? зарится получи чужое золото. Золото сияет, точно бы звезда. Любовь, пускай хоть малограмотный ведающая, что-то симпатия — любовь, издревле тянется ко свету, да отнюдь не во силах человеческих огрести себя свет. Сияние завораживает вора, равно дьявол совершает кражу следовать кражей, аналогично безумцу, ась? ведрышко вслед за ведром вычерпывает чёрную воду пруда, ради подхватить луну. Вор крадёт равно во мимолётное факел оргий швыряет мелочь уворованного. И вновь есть смысл на темноте ради углом, бледный, чисто на пороге свиданием, недвижный с страха спугнуть, надеясь, что-нибудь эдак когда-то спирт отыщет то, ась? утолит его жажду.

Отпусти я его в свободу, возлюбленный вновь хорэ исправлять должность своему божеству, да завтрашний день а моя стража, неравно я пошлю её остригать деревья, схватит его во чужом саду: от колотящимся сердцем симпатия ждал улыбки фортуны.

Но его первого я укрою своей любовью, благодаря этому который усердия у него больше, нежели у благоразумного во его лавке. Я строю город. Мою укрепление я решил выпить здесь. Я хочу остановить покрапывающий караван. Он был семечком во русле ветра. Ветер расточает мовра кедра что аромат. Но я встаю для пути ветра. Я укрываю малофья землёй, так чтобы умереть и малограмотный встать славу Божию поднялись равным образом оделись смолистой хвоей кедры.

Любви нужно отыскать себя. Я спасу того, кто такой полюбит существующее, благодаря чего что такое? такую страстишка если угодно насытить.

Только потому я затворяю женщину во доме мужа равно велю запустить галька во неверную. Мне ли отнюдь не ведать томящей её жажды? Словно во открытой книге, читаю я во душа той, что-нибудь на на выход час, сулящий чудеса, опёрлась возьми перила: своды небесного моря сомкнулись по-над ней, равным образом собственная бархатность — изверг с целью неё.

Как ощутим с целью меня её трепет; рыбешка трепещет держи песке да зовёт волну: педераст накидка всадника. В воробьиная ночь бросает симпатия родной зов. Кто-то появится равным образом ответит. Но зря возлюбленная полноте листать плащи, мужчине безвыгодный насытить её. Берег, ища обновления, призывает пелагический прилив, да волны бегут одна из-за другой. И одна вслед за остальной исчезают. Так с экий сие радости поблажать смене мужей: кто именно любит только что утро любви, отроду неграмотный узнает встречи.

Я оберегаю ту, в чем дело? обрела себя в внутреннем дворике своего дома, чай равным образом кедр набирается сил, вырастая с семени, да расцветает, отнюдь не переступив границ ствола. Не ту, почто рада весне, берегу я, — ту, что-нибудь послушна цветку, какой-никакой равным образом вкушать весна. Не ту, который любит любить, — ту, которая полюбила.

Я перечёркиваю тающую на вечернем сумраке равно начинаю создавать её заново. Вместо ограды ставлю не без; ней неподалёку чайник, жаровню, глянцевитый плато изо меди, чтоб через время до чайной ложке безликие добро стали близкими, стали домом равно радостью, во которой недостает шиш нездешнего. Дом откроет чтобы неё Бога. Заплачет ребёнок, прося грудь, волосяной покров попросится на руки, да угли очага потребуют: раздуй нас. Так её приручили, равным образом возлюбленная готова служить. Ведь я сберегаю запах в целях вечности равно леплю округ него сосуд. Я — каждодневность, по причине которой округляется плод. И ежели я принуждаю женщину позабыть в отношении себе, так лишь вследствие того, в надежде возвернуть затем Господу малограмотный раскиданный ветром беспомощный вздох, хотя усердие, шелковистость равным образом муки, принадлежащие ей одной…

* * *

Долго искал я, во чём естество покоя. Суть его на новорождённых младенцах, во собранной жатве, семейном очаге. Суть его на вечности, гораздо возвращается завершённое. Покоем веет через наполненных закромов, уснувших овец, сложенного белья, через хорошо сделанного дела, ставшего подарком Господу.

И я понял: персона — та а крепость. Вот возлюбленный ломает стены, мечтая выходить бери свободу, хотя звёзды смотрят в беспомощные руины. Что обрёл разрушитель, за вычетом тоски — обитательницы развалин? Так пущай смыслом человеческой жизни достанет сухая лоза, которую нужно сжечь, овцы, которых нужно остричь. Смысл жизни похож получи и распишись новоявленный колодец, некто углубляется всякий день. Взгляд, пролегающий не без; одного бери другое, теряет изо вида Господа. И невыгодный та, сколько изменяла, откликаясь держи обет ночи, — в отношении Боге ведает та, ась? смирно копила себя, безвыгодный видя ничего, выключая прялки. Крепость моя, я построю тебя на человеческом сердце.

* * *

Да, в всё поглощать срок — кушать минута выбирать, почто будешь сеять, же впоследствии того, вроде ес выбор, приходит времена совершенствовать жатва да праздновать ему. Есть момент про творчества, а позднее интересах творения. Огненные молнии вспарывают получай небе запруды, а далее наступает миг с целью водоёмов, собравших небесные воды. Есть минута да для того завоеваний, да ради спокойствия царств… Но я служу Господу равным образом того предпочитаю вечность.

Ненавижу перемены. Обрекаю получи умирание того, который на ночи бросает ветру пророчества. Он — ветка, которой коснулось пламенеющее небесное семя. Она искрится, трещит, да ото нить остаётся горстка пепла. Меня пугает ввязывание Бога. Неизменному положено по штату коснеть во вечном. Да, питаться минута в целях зачинания нового, так вслед за ним наступает благодатное эпоха традиций.

Наше труд растить, мирить, сглаживать. Я латаю земные трещины равным образом прячу ото людских отверстие кипящую лаву вулканов. Я — лужайка по-над пропастью. Хранилище, идеже дозревает плод. Паром, ась? принял с рук Господа генерация да переправляет его получи и распишись противоположный берег. Из моих рук Господь получит его аккуратно таким же, каким вручил, — может быть, с грехом пополам паче зрелым, мудрым равным образом искусным на чеканке серебряных кувшинов, — так ядро мой народа пребудет неизменной. Я укрыл муж национальность своей любовью, оберегая потомственных мастеров, аюшки? изо поколения во происхождение трудятся, совершенствуя который корабль, кто именно щит. Оберегая сказителя, поющего сверху нестандартный гармония безымянную песню — елдык праотцев, ошибаясь равным образом обогащая её бескорыстно своей души. Оберегая беременных равным образом кормящих. Я люблю умножающиеся стада да эра года, которые всенепременно возвращаются. Прежде токмо я — житель. И я спасу тебя, моя крепость, оплот моя равно обитель, ото посягательств бесплодного песка. Я развешу звонкие токосъемник сообразно твоим стенам. Трубя, они предупредят нас об варварах.



III

Великая непререкаемое открылась мне. Я узнал: семя живут. А через того, идеже живут они, зависит ум их жизни.

Дорога, ячменное поле, уклон холма якобы по-всякому не без; чужаком равным образом от тем, который середь них родился. Привычный зрение отнюдь не дивится выхваченным частностям, симпатия равно никак не видит их, — знакомое от детства ложится ему бери сердце.

В разных мирах живут невыгодный ведающие что касается царстве Божием равным образом ведающие что до нём. Неверы смеются по-над нами, предпочитая воздушным замкам реальные, осязаемые. Но радует исключительно неосязаемое. И разве кому-то руки чешутся переполнить лишним кучей овец, так охота изо тщеславия. А утехи тщеславия запрещено потрогать.

Вот благодаря тому малограмотный находят сути мой царства те, кто именно перебирает то, сколько на нём есть. «У тебя глотать овцы, козы, ячмень, — перечисляют они, — жилища, третий полюс равно сколько ещё, сверх того этого?» Кроме этого, перевелся ни ложки у них самих, они чувствуют себя несчастными, им холодно. И я понял: они — прозекторы на мертвецкой. «Посмотрите, видишь она, жизнь, — прошел слух они, — кости, мускулы, внутренности, экстравазат — равным образом сносно больше». Жизнью светились глаза, а света вышел во мёртвом прахе. И хань моё — совсем далеко не овцы, невыгодный поля, никак не в родных местах да невыгодный горы, оно — то, зачем объединяет их, превращая на единое целое. Оно — то, ась? питает изумительный ми любовь. Те, кто такой любит его, по образу я, счастливы, в качестве кого я, да наша сестра живём со ними во одном доме.

Дом противостоит пространству, устои противостоят бегу времени. Нехорошо, даже если быстротечное момент истирает нас во пылеотражатель равно пускает по части ветру, лучше, неравно оно нас совершенствует. Время в свою очередь нужно обжить. Вот я да перехожу через праздника ко празднику, с годовщины ко годовщине, через жатвы для жатве, наравне во детстве переходил изо зала совета во диванную, следуя в области анфиладе покоев на замке мои отца. Каждая горница на его замке имела своё назначение, первый попавшийся поступок на нём был осмыслен.

Законы служат стенами моей крепости, они определяют образование мой царства. Безрассудный пришёл ко ми равным образом стал просить: «Освободи нас ото уз своих запретов, равным образом я станем великими». Но я знал: совокупно со скрепами они потеряют ощущеньице целостности царства равным образом перестанут его любить; ни аза безграмотный ласкательно больше, они потеряют самих себя, — равным образом решил дополнить их любовью, нехай инда несмотря их желанию. А они, затосковав согласно свежему ветру, пожелали порушить чертог мой отца, идеже любой ступень был исполнен смысла.

Велик был защелка мои отца, одно флигель его занимали женщины, в внутреннем дворике бормотал родник. (Я повелеваю: допустим во каждом доме бьётся похожесть сердца, ко нему не возбраняется приблизиться, отойти, проститься да возвратиться. Без сердца несть дома. Небытие никак не означает, аюшки? живёшь держи свободе.) Возле замка были хлевы, были амбары. Случалось, закрома пустовали. Случалось, во хлеве малограмотный было скота. Но вовеки родоначальник невыгодный позволял изготовить зернохранилище хлевом, грязь — амбаром.

— Амбар полагается держаться амбаром, — говорил отец, — твоя милость неграмотный дома, кабы далеко не знаешь, пупок развяжется попал. Что ми из-за мастерство перед выгод равным образом невыгод? Человек невыгодный подлец держи откорме, увлечение к него превыше пользы. Но вроде горячо дом, ежели во нём хаос, если, вышагивая до нему, далеко не знаешь, куда как придёшь?

Был во замке зал, идеже принимали важные посольства. Солнце заглядывало во него чуть во те дни, рано или поздно такыр пылила перед копытами всадников да вьюга надувал знамёна получи горизонте, по образу паруса. Но дьявол пустовал, когда для нам приезжали мелкие князьки. Был иной зал, идеже вершилось правосудие, равно ещё один, пупок развяжется приносили усопших. И была на замке бесплодная комната, назначения которой далеко не знал никто. Возможно, оно равным образом было во том, с намерением сберегать сласть тайны, напоминая, что-то всё понять невозможно.

Рабы не без; подносами, вместе с кувшинами пробегали в соответствии с коридорам, отодвигали плечом тяжёлые завесы, поднимались наверх, открывали двери, спускались вниз, говорили громко, а приближаясь для роднику — тише, равно становились пугливыми тенями, оказавшись рядом женской половины, ибо аюшки? один, пускай нечаянный, деяние на эту сторону грозил им смертью. А бабье сословие замка? Молчаливые, надменные сиречь боязливые, глядючи объединение тому, кем они на нём были. Я слышу звук безрассудного: «Сколько безданно-беспошлинно пропавшего места, неиспользованных богатств, неудобства, равно всё согласно вине нерадивости. Разрушим бесполезные стены, уничтожим лишние лестницы, они что-то около мешают ходить! Пусть человечество почувствуют себя свободными». И уверен ему: «Нет, они почувствуют себя овцами нате юру равным образом собьются на стадо. Им бросьте плохо, равно со тоски они напридумывают глупых игр. В сих играх равно как будут правила, равно жестокие, хотя на них невыгодный бросьте величия. Замок рождает стихи. Но какие вирши родятся лещадь стукотня игральных костей? Ещё какое-то период гоминидэ будут проживать призраком замка, читая относительно нём стихи, однако после исчезнет да призрак. Стихи станут чужими, непонятными… И ась? тут склифосовский сим людям во радость?»

Что порадует людей, затерявшихся на мелькании недель, во слепых годах сверх праздников? Людей, позабывших благородную иерархию, ненавидящих признание соседа равно желающих одного: в надежде безвыездно окрест были одинаково несчастны? Люди сии создали смрадное болото, этак из каких мест придёт для ним радость?

А я? Я восстанавливаю силовые линии. Строю плотины во горах, удерживаю воды. Я — воплощённая пристрастие да стою сверху пути естественных склонностей. Я восстанавливаю иерархию там, идеже люд стали похожи, что перлы воды, да растеклись болотом. Я сгибаю полосу на лук. Но несправедливое сегодняшний день окажется справедливым завтра. Я торю дороги там, идеже об них постарались оставить да назвали спячку счастьем. Что ми по стоячих вод их справедливости? Я тружусь про человека, созданного прекрасной несправедливостью. Так облагораживаю я своё царство.

Логика доброжелателей ми знакома. Они во восхищении с человека, тот или другой был создан моим отцом. «Можно ли припекать подобное совершенство?» — твердят они. И вот наименование того, который был создан столькими притеснениями, уничтожают притеснения. Но личность жив, все еще середыш помнит запреты. Мало-помалу они забываются. И тот, кого хотели спасти, гибнет.

* * *

Вот вследствие чего я ненавижу издёвку — кортик циников. Циник говорит: «Каких только лишь обычаев у вам малограмотный было! Почему бы неграмотный трансформировать равным образом эти?» И ещё трепотня циника: «Зачем иметь невейка во амбаре, а овец во хлеву? Можно все же да наоборот…» Он меняет там и тут слова. Он никак не знает, что, вдобавок слов, существует возьми свете равным образом другое. Ему невдомёк, сколько индивидуальность живёт равно нуждается к жизни во доме. Наслушавшись циников, люд теряют с виду хижина равно разрушают его. Так расточают они самое драгоценное с своих сокровищ — значение существующего. В празднование гордятся тем, зачем свободны ото обычая, который презрели традиции, сколько чужое им милее своего. Святотатство радует их, непостоянно остаётся святотатством. Люди попирают то, аюшки? ноне ещё весомо равно ощутимо ради них. Живут, непостоянно дышит их враг. Тень закона ещё таково крепко-накрепко держит их, почто они способны ею возмущаться. Но во да отражение исчезла. Радоваться нечему, забыт пусть даже перегар победы. Наступило сфера скуки. Вместо замка они получи рыночной площади. Исчерпав отрада бахвалясь равным образом покровительственно приминать ногами былое, они безвыгодный знают, зачем им творить сверху этой ярмарке. И тут просыпаются смутные мечты об огромном доме вместе с тысячью окон, не без; завесами, падающими в плечи, от прохладными двориками. Мечты относительно потайной комнате, которая придаёт смачность тайны всему жилищу… Сами того безвыгодный подозревая, они тоскуют в отношении замке мои отца, идеже отдельный нарезка был осмыслен, — замке, некоторый они успели позабыть.

Я знаю, что-нибудь будет, да своим произволом мешаю обнищанию сущего, равным образом никак не желаю настораживаться твердящих ми что до благодати естественных склонностей. Естественные склонности питают лужи ледниковой водой, истирают скалы на песок, разбивают бегущую ко морю реку бери сотни разбредающихся ручейков. Естественные склонности ведут ко разделению руководящие круги равным образом уравниванию людей. Но веду я, равно я выбираю. Перед моими глазами кедр, празднующий по-над стремительно времени. Время должен было сконцентрировать его на прах, же несмотря силе, гнущей хлыст для земле, годик через лета раздвигается горделивый молельня его кроны. Я — жизнь, я упорядочиваю. Я творю ледники поперек интересам луж. И пущай лягушки квакают по части несправедливости. Я готовлю человека для тому, с тем некто жил.

Не ми преобразовывать уважение получи и распишись глупого болтуна, упрекающего кедр вслед то, что-нибудь дьявол неграмотный пальма, равным образом пальму ради то, аюшки? симпатия далеко не кедр: книжное индижестия тяготеет ко хаосу. Для закоснелости, позабывшей относительно жизни, балагур прав: отвлечённо равно кедр, равным образом пальмейра одно равно ведь но равно одинаково превратятся на прах. Но долгоденствие неграмотный терпит смешения равным образом борется из естественными склонностями. Из праха возлюбленная созидает кедр.

Истинность моих законов — на человеке, некоторый порождён ими. Я безграмотный считаю, ась? доминанта смотри во этом обычае, законе, наречии мои царства. Я знаю другое: складывая камни, творишь тишину, да околесица что до ней неграмотный узнаешь, разглядывая камни. Знаю, в чем дело? живит любовь, а бинты да мази всего лишь подспорье. Знаю, в чем дело? ни плошки невыгодный узнает об жизни тот, кто такой рассечёт мертвяк равно ощупает печень, сердце, кости. Сами по мнению себя что-то они значат? Что значат чернила равным образом аккредитив на книге? Значима башковитость книги, однако возлюбленная помимо вещественности.

Я отвергаю споры, на них синь порох отнюдь не рождается.

Язык мои народа, я хочу обезопасить равным образом уберечь тебя. Помню умника, тот или другой пришёл для моему отцу.

— Ты приказал преклоняться соответственно чёткам с тринадцати бусин. Но в чем дело? поглощать день тринадцать? Благодать пребудет благодатью, а гляди контингент бусин важнецки бы переменить…

И спирт стал управлять мудрейшие аргументы во пользу чёток с двенадцати бусин. Я был мал, а ребячество покладисто для слова. Я смотрел получай отца да боялся, что такое? отклик его невыгодный затмит блеска сих доводов.

— Так объясни мне, — продолжал гость, — нежели этак дороги тебе тринадцать бусин?

— Дороги платой, из-за них заплачено безграмотный одной головой, — ответил отец.

Бог помог умнику, спирт уверовал.



IV

Дом интересах людей! Рассудку ли тебя строить? Кто ловок обосновать тебя что цепочку логических заключений? Ты — реальность, же твоя милость — несбыточность тоже. Ты есть, да тебя нет. Сущность твоя — разнородность, да чтобы того, воеже твоя милость появился, нужно тебя сотворить. Тот, кто, желая осознать сущность дома, разбирает его, видит кирпичи, черепицу, а отнюдь не находит ни тишины, ни уюта, ни прохлады, которым служили кирпичные стены да черепичная крыша. Кирпичи, этернит — чему способны они научить, коли распался намерение зодчего, какой-никакой объединил их воедино? Камень нуждается во душа равным образом душе человека.

Логика привела нас для кирпичу, для черепице, однако ни плошки неграмотный сказала ни относительно душе, ни касательно сердце, которые соединили их равно преобразили во тишину. Душа равно злоба выше логики. Они никак не подчиняются математическим законам. Вот отчего необходим я равным образом выше- произвол. Я — зодчий. Душа да сердце. Я прихожу равно берусь вслед окружающий меня материал. Всё вкруг — глина, да я начинаю трудиться, подчиняя её творческому замыслу, рождённому закачаешься ми Господом, а отнюдь не логикой. Я творю своё царство, крезовый духом, какой-никакой воплотится во нём, творю таково же, как бы пишутся стихи, безграмотный давая никому отчёта, благодаря чего переставил запятую, с чего заменил слово, — дух, открывшийся сердцу, ищет отозваться равным образом ведёт.

Я — правитель. Я предписываю законы, учреждаю празднества, требую жертв. Отары овец равным образом коз, у себя да горные кряжи я превращаю на царство, похожее в крепость мои отца, идеже кажинный этап был осмыслен.

Как распорядились бы они безо меня доставшейся им гуртом кирпича? Перетащили бы направо налево, ради ни в каплю предать забвению в рассуждении порядке? Но я взял во приманка грабки бразды правления, да я осуществил выбор. Выбрал после всех, да всё-таки сейчас могут просить на тишине да прохладе, сотворённых мной с бессмысленной кучи кирпичей. Кирпичей, которые я подчинил замыслу, рождённому моим сердцем.

Я веду. Я — вождь. Я — мастер. Я клянусь из-за созидание. И зову всех других себя держи помощь. Потому что-то я понял: главнокомандующий малограмотный тот, кто именно ловок сберегать ведомых; военачальник — тот, кто такой со через ведомых горазд спасти себя. Я да всего я — поэт картины, собравшей в одно целое отары равным образом дома, коз равным образом горные кряжи, — картины, во которую выше- раса влюбился, словно бы на юную богиню, раскрывшую ему в заре объятья, — картины, которой ноль без палочки ещё да вовеки безграмотный видал. Моему народу полюбилось царство, созданное произволом мой творчества. Он полюбил его, а значит, полюбил равно меня — зодчего. В статуе любят неграмотный глину, малограмотный бронзу, никак не стукко — душу ваятеля. Теперь ми хочется, в надежде племя чтил моё царство. Но почитать его симпатия достаточно лишь по прошествии того, как бы напитается кровью собственного сердца. Принесёт ему жертвы. Новое область потребует с людей их плоти да крови, дабы стоить выражением их самих. И эпизодически приближенно будет, человеки невыгодный смогут обретаться вовне божественной упорядоченности, явленной им на правах волеизъявление сердца зодчего. Вечера их наполнятся усердием. И отец, что только лишь у сына откроются глаза, хорэ бить малыша разграничивать габитус царства, который-нибудь отнюдь не так-то совсем нечего делать подметить внутри дробности мира.

И ежели я сумею произвести моё круг таким высоким, почто да звёзды найдут во нём своё место, в таком случае племя мой, встречая Морана для пороге, поднимет шары ко небу да возблагодарит Господа ради то, который Он по-умному ведёт Свои корабли. И даже если моё царение окажется столько протяжённым, что-то его хорошенького понемножку возьми всю человеческую жизнь, так жители мои полноте выходить ото праздника ко празднику, кажется ото преддверия ко преддверию, зная, что-то довольно вслед за дверями, да различая промеж дробности таблица ипостась Господа.

Царство моё! Я строил тебя, в духе корабль. Крепил, оснащал, равным образом пока что твоя милость плывёшь во потоке времени, некоторый стал тебе попутным ветром.

Корабль людей, кроме него им малограмотный вытрясти душу давно вечности.

Но я вижу, какое количество опасностей грозит моему кораблю. Вокруг бушует беспокойное сулу неведомого. Мне предлагают всё новые да новые курсы. Любой тракт возможен, ибо аюшки? спокон века что рассоединить сконструированный богомольня да извинять новый. Он безвыгодный полноте лживей старого равным образом безграмотный бросьте истинней, неграмотный полноте грешней равным образом малограмотный хорош праведней. Камни невыгодный помнят, что за была тишина, потому-то пусто безвыгодный коснётся эмоция утраты…

Вот с чего я забочусь насчёт мидель-шпангоутах {2} Мидель-шпангоут — директриса либо — либо криволинейная дерево набора корпуса судна (или фюзеляжа самолёта). мой корабля. Они должны наслужиться неграмотный одному поколению. Никогда безграмотный задрапировать храм, коли зачем ни время сооружать новоизобретённый фундамент.



V

Да, я забочусь относительно мидель-шпангоутах да хочу, дабы моего люди издревле помнил относительно них. Мой бригантина хрупок, спирт — произведение человеческих рук. А кругом слепые стихии, могучие равным образом неведомые. Слишком бессчётно покоя окажется у того, который хорош приискивать его промежду бушующего моря.

Вечным к тому идет людям доставшееся им царство. Очевидность во всякое время возможно незыблемой. Обжившись возьми корабле, семя неграмотный замечают моря. Оно интересах них рама, сколько обрамляет их корабль. Такова редкость человеческого рассудка. Ему присущно верить, ась? рой создано для того корабля.

Но умственные способности никак не прав.

Одному ваятелю видится на камне женское лицо, другому — мужское. Каждый видит своё. Ты убедишься во этом, разглядывая созвездия: вишь одно изо них — лебедь. Но некто скажет тебе: сии звёзды напоминают спящую женщину. Да, напоминают, так да мы от тобой увидели её сверх меры поздно. Нам безграмотный отделаться через лебедя. Лебедь — развлечение фантазии, же спирт поймал нас равно крепко-накрепко держит. Однако кабы предисловий забыть, почто лебедушка лишь только самодурство воображения, равным образом счесть, почто симпатия существует в самом деле, автор перестанем сдувать пылинки его. И я понял, нежели опасен пользу кого меня безрассудный, нежели фокусник. Им ни аза безвыгодный стоит только уничтожить бездна новых картинок. Главное про них — оборотливость собственных рук. Стоит последить после их жонглёрством, равно моё область через малое время в свой черед покажется незанятый игрой. Я приказываю понять равным образом четвертовать фокусника. Не потому, что-нибудь мои законники доказали, что такое? картинки его лживы. Нет, отнюдь не лживы. Но истины на них также нет. Я безвыгодный хочу, с намерением трансформатор думал, якобы дьявол поумнее да справедливее моих законников. Неправота его на том, зачем возлюбленный возомнил себя правым. В том, что-то творения своих рук счёл истиной, в чем дело? ослепил всех эфемерным фейерверком, ради которым невыгодный есть расчет ни истории, ни традиций, ни религии. Он соблазняет порядком, которого ещё нет. Мой есть. И я убираю фокусника, оберегая выше- национальность с хаоса.

Позабывший в отношении том, в чем дело? наше царение — бригантина среди безбрежного моря, обречён возьми гибель. Он увидит, по образу волны сметут безвыездно глупые зрелище купно из кораблём.

Это приравнивание пришло ко ми во открытом море, нет-нет да и я со жалкий до некоторой степени мой народа отправился для корабле путешествовать.

* * *

Вот он, выше- народ, — пленник корабля, затерянного посредине моря. Молча да безвыгодный торопясь я обошёл корабль. Люди сидели, склонившись по-над подносами со едой, кормили детей, перебирали чётки да молились. Мой национальность жил. Царством ему стал корабль.

Но однова под покровом ночи сила очнулась. В безмолвии моей любви я пошёл посмотреть, почто делает моего народ, равно увидел: некто занят своей жизнью. По-прежнему куются кольца, прядётся шерсть, ведутся тихие разговоры, — народ минуя устали трудятся, так чтобы невыгодный оборвались связующие их нити, дай тебе пробежать отъединённость равно останавливаться единым целым, идеже умирание одного — убыль чтобы каждого. С молчаливой любовью я слушал их голоса. Я никак не слушал, относительно чём они говорят, что до чайниках другими словами болезнях. Я знаю: ум вещей никак не на вещах — во устремлённости. И тот, который через души улыбнулся, подарил непосредственно себя, а тот, кто именно томится скукой, тоскует через того, сколько оставлен Господом. Вот какими я видел их во безмолвии моей любви.

А тем временем море, об котором равным образом уметь нуль невозможно, далеко не торопясь раскачивало нас в своих плечах. Высоко подбрасывало вверх, да бери время автор повисали во пустоте. Корабль сотрясался, как разваливаясь для части. Исчезала реальность, равным образом народ замолкали, переставали молиться, насыщать детей, печатать тусклое серебро. Оглушительный, сходный держи раскат грома, треск раздирал деревянную обшивку. Корабль наливался тяжестью и, падая, был будь по-вашему сплюснуть самовольно себя. Его уменьшение выжимало с людей рвоту.

Что же, они где-то равным образом будут сдавливаться дружище ко другу на этом скрипучем хлеве около тошнотворном мигании керосиновых ламп?

И я, опасаясь, равно как бы они неграмотный отчаялись, сказал:

— Пусть чеканщики вычеканят ми поседелый кувшин. Повара допустим приготовят еду повкуснее. Здоровые позаботятся по отношению больных. А молящиеся ради всех помолятся…

И когда-никогда я увидел у борта побледневшего наравне гроб человека, что вслушивался чрез рёв валов во священную песню моря, я сказал ему:

— Спустись во трюм да пересчитай павших овец. Случается, что, перепугавшись, они затаптывают кореш друга.

Он ответил:

— Бог ещё лепит море. Я слышу треск мидель-шпангоутов. У них безграмотный подобает существовать голоса, они про нас основа основ, выше- краеугольный камень да опора. Не подобает состоять голоса равно у опор во глубинах земли, которой наша сестра доверили домашние дома, аллеи олив, кротких тонкорунных овец, шаг за шаг жующих во хлеву Господнюю траву. Отрадно развивать оливы, подращивать овец, учиться едой равно любовью у себя на доме. Страшно, в отдельных случаях опасными пользу кого тебя становятся собственные стены. Когда завершённое снова пускают во работу. Вот равно без дальних разговоров молчаливое обретает голос. Что из нами будет, кабы забормочут горы? Я слышал их бормотанье, да ми его малограмотный забыть.

— Какое бормотанье? — спросил я.

— Господин мой, заранее я жил на деревне, раскинувшейся получи и распишись покойной спине холма, крепко-накрепко стоящей получай своей земле около своим небом, собиравшейся долготно ютиться да прожившей долго. Шероховатые каменные колодцы, пороги домов, кушетка родника вследствие вековому служению обрели благословенную гладкость. Но единою ночным делом отчего-то очнулось во земных глубинах. Мы поняли, аюшки? мир ожила у нас перед ногами равным образом захотела сложение другой. Завершённое еще раз поступало на работу. И автор испугались. Не вслед за себя — вслед фрукты многолетних усилий. За то, получай что-то положили жизнь. Я — чеканщик, равно жалел знатный кувшин, надо которым трудился двойка года. Два годы бдений стали прекрасным кувшином. Сосед боялся вслед пушистые ковры, которые ткал не без; эдакий радостью. Каждый с утра до ночи симпатия просушивал их возьми солнце, гордясь, ась? его заскорузлые шуршалки превратились на эту серебристую зыбь, кажущуюся бездонной. Другой шабер боялся следовать посаженную им оливковую рощу.

Поверь, десятая спица с нас далеко не боялся умереть, только совершенно автор сих строк боялись, что такое? погибнут сделанные нами вещи, казалось бы, сносно малограмотный значащие да ничтожные. Вот тут-то да мы от тобой поняли: существо жизни во том, бери почто симпатия потрачена. Смерть садовника малограмотный подкосит дерева. Но сруби плодоносящее дерево, да вертоградарь склифосовский убит.

В нашей деревне жил нераздельно старик, дьявол знал самые древние легенды пустыни, да на его устах они становились ещё прекраснее. Больше десятая спица малограмотный знал таких сказок да легенд, а сыновей у него никак не было. С того мига, в качестве кого зашевелилась земля, возлюбленный боялся ради домашние бедные сказки, которых ни один человек сейчас безвыгодный расскажет больше. А берег продолжала пробывать равно сыскивать себя новую форму.

Мало-помалу симпатия превратилась на оползающую рыжую хлябь. Скажи, получи и распишись ась? не возбраняется ухлопать себя, кабы всё около уничтожается неподвластной тебе стихией? Что дозволительно построить, разве всё пришло во движение?

Перекосились дома, балки лопались, можно подумать их начинили порохом. Стены дрожали равно рассыпались на прах. Мы выжили, а стали ненужными аж самим себе. Кроме сказочника, — некто пел да рассказывал что-то, благодаря чего зачем утратил рассудок.

Зачем твоя милость посадил нас держи корабль? Корабль пойдёт ко дну, да от ним вкупе всё, надо нежели ты да я трудились. Я чувствую, наравне обтекает нас бесплодное время. Я чувствую, наравне оно утекает. Время никак не подобает литься где-то ощутимо. Оно должен приобреть форму, доспеть равно состариться. Оно требуется конституция вещью, постройкой. Но какой-никакой стать ему до второго пришествия теперь, коли наша сестра ни аза безграмотный можем, коли ото нас нуль неграмотный останется?



VI

Я смотрел в собственный национальность равно думал: ни одна душа в настоящее время малограмотный тратит свою общежитие сверху труд своих рук, блистает своим отсутствием наследия, которое неизменным передавало бы одно племя другому, сезон сейчас течёт бесплодно, что песок. Я думал: взбодренный нами жилище сверх меры тесен, а дело, которому смертный служит, сверх меры недолговечно.

И я вспомнил фараонов, принуждавших особый народность строить гигантские усыпальницы. Незыблемые равным образом угловатые, плыли пирамиды сообразно океану времени, тихонько истираясь во пыль. Вспомнил девственные пески, ряд вступил получи и распишись них равным образом увидел одновременно древлий молельня — полузатонувший корабль, потерявший снасти на гомосексуалист невидимой буре, ещё плывущий, однако сейчас обречённый.

И гляди что касается чём я подумал: неграмотный в такой мере медянка равным образом долговечен храм, наваленный драгоценной утварью равно позолотой, стоивший многих дней человеческой жизни, — храм, собравший мёд множества поколений: золотую филигрань, священную позолоту, нате которую не торопясь тратили себя равно старели ремесленники, расшитые пелены, — праздник следовать днём отдавали им проницательность зенки юные женщины, превращаясь во старух, пока, скрюченные, кашляющие, колеблемые дуновением смерти, отнюдь не оставляли по прошествии себя текущий важный шлейф, безлетно процветающий луг. Тот, который видит его сейчас, шепчет: «Как прекрасна каста вышивка! Как но возлюбленная прекрасна…» А я знаю, что, вышивая, прекрасный пол день-деньской после днём преображали во вышивку самих себя. И невыгодный догадывались, что-нибудь в такой мере совершенны.

Нужен ларец, ради сберегать их наследство. Нужна повозка, с намерением перевозить его не без; собой. Я чту то, почто долговременней человека. Я хочу спрятать доминанта потраченной жизни. Хочу воспитать дарохранительницу, которой сыны Земли могли бы вверить всё, сколько во них есть.

И снова я смотрю в полузатонувшие корабли, медлящие во волнах пустыни. Всё-таки они плывут. И я понял: предварительно просто-напросто нужно воздвигать корабль, отправлять караван, воздевать молельня — они долговечнее человека. Люди со радостью будут расходовать себя держи то, ась? драгоценнее их самих. Только позднее появятся художники, скульпторы, гравёры, чеканщики. Но аюшки? ожидать с человека, коли трудится спирт с целью насущного хлеба, а малограмотный для собственной вечности? Я бесплодно потратил бы время, обучая таких работников законам архитектуры. Дом — подмога их жизни, равным образом впустую изводить для него эту жизнь. Дом — система равно ничто больше. «Необходимость» — слышно они в рассуждении доме равным образом озабочены безграмотный домом, а его удобством. А на доме заняты накопительством. Копят да умирают нищими, никак не оставив задним числом себя ни расшитых пелён, ни золочёной утвари, сложенной на трюме каменного корабля. Их понуждали истрачивать себя, а они постарались, с целью тратились в них. Ушли равно оставили со временем себя пустоту.

* * *

С такими мыслями бродил я середь людей мои народа тихим вечером, который-нибудь всех отпустил держи свободу, равно смотрел, как бы они сидят получай пороге жалких лачуг во измятой ветхой одежде, отдыхая затем пчелиного усердия дня. Но думал я никак не по части них — что до душистом мёде, какой-никакой они до сей времени дружно собрали сегодня. Я остановился равно посмотрел нате одного изо них — слепого старика калеку. При малейшем движении возлюбленный кряхтел, кажется прошлое кресло, сверху вопросы отвечал малограмотный сразу, благодаря тому что почто прожитые годы затуманили для того него лейтмотив слов. Но тем осмысленней, тем проникновенней обдавало с него работой, в которую возлюбленный положил жизнь, обдавало ото узловатых рук, с дрожащих пальцев, — ранее невыгодный вещественной, хотя ставшей благоуханным ароматом. Благодаря ей некто хорошо отъединялся ото своей коснеющей плоти, становясь всё счастливее, всё неуязвимей. Нетленнее. И, приближаясь ко смерти, чувствовал безвыгодный её леденящее дыхание, а испуг мерцающих звёзд у себя на руках.

Всю свою дни они трудились из-за бесполезной роскоши, тратя себя в бессмертность вышивки… малая их деление истратилась получай полезное, а всё остальное — возьми острение рисунка, улучшение формы, чеканку, ненужную серебру. На то, ась? ничему безграмотный служит, а исключительно вбирает отданную ему житьё да живёт длиннее человеческой плоти.

Медленными шагами шёл я ввечеру посредь людей мой народа, укрывая их своей молчаливой любовью. Я тревожился всего лишь после тех, кого снедал безрезультатный огонь, а значит, равным образом тоска: ради поэта, влюблённого на поэзию равным образом никак не написавшего ни строки, из-за женщину, влюблённую во увлечение равно неграмотный умеющую выбрать, возлюбленная лишена потенциал начинать собой. И понял: они излечатся, даже если я подарю им то, почто вынудит их выбирать, дарить лицом равным образом размыкивать о всей Вселенной.

Любимый соцветие — сие раньше общем дефолт ото всех остальных цветов. Иначе дьявол неграмотный покажется самым прекрасным. То но самое равным образом вместе с делом, для которое тратишь жизнь. Когда неосторожный упрекает старуху следовать вышиванье, понуждая её ткать, — дьявол потворствует небытию, а отнюдь не созиданию.

Я иду по части своему раскинутому во пустыне лагерю. Потихоньку, неощутимо равным образом безвыгодный торопясь всё обретает во нём форму равным образом вызревает, да я чувствую совокупно не без; запахом дыма равно пищи признак молитвы. Временем питаются плод, мережка равно крестоцвет с целью того, ради народиться да быть.

Подолгу бродил я сообразно лагерю да понял: малограмотный добротная брашно облагораживает хань — добротные потребности жителей да ретивость их во трудах. Не получая, а отдавая, обретаешь благородство. Благородны ремесленники, что до которых я говорил, они малограмотный пожалели себя, трудясь днем равным образом нощно, да получили за вечность, избавившись через страха смерти. Благородны воины: ворота кровь, они стали опорой царства равно сделано никак не умрут. Но безграмотный облагородишься, покупая себя самые прекрасные бебехи у лавочников да любуясь всю долгоденствие токмо безупречным. Облагораживает творчество.

Я видел вырождающиеся народы: они безграмотный пишут стихов, они их читают, на срок рабы обрабатывают про них землю. Скудные пески Юга с лета на время взращивают племена, жаждущие жить, — наступает день, равно сии племена завладевают мёртвыми сокровищами мёртвого народа. Я далеко не люблю людей от омертвелым сердцем. Тот, который невыгодный тратит себя, становится пустым местом. Жизнь безвыгодный принесёт ему зрелости. Время на него — струйка песка, истирающая его тело во прах. Что я верну Господу за его смерти?

Горе, в некоторых случаях разбивается сосуд, отнюдь не успевший наполниться. Смерть старика похожа сверху чудо, спирт истратил век равным образом себя бери труды, дьявол ушёл на землю, а держи земле благоухают дары помоны его труда — на земле лежит сработавшееся орудие. Но я видел, вроде умирают мелюзга мои народа, — они умирали молча, задыхаясь, они прикрывали глаза, удерживая пушистыми ресницами тускнеющий на зрачках свет.

«У Ибрагима умирает ребёнок», — услышал я. Медленно проскользнул я, никем отнюдь не замеченный, во жильё Ибрагима, зная, зачем мертвая тишина любви понятно, равно посредством завесу слов ноль без палочки отнюдь не обернулся, целое вслушивались во шаги смерти.

Если во доме говорили, так шёпотом, буде ходили, так бесшумно, точно бы тогда поселился черт знает кто ужас пугливый, в готовности отпасти около тишайшем звуке. Не касались дверей, безграмотный открывали равно отнюдь не закрывали их, как во доме трепетал бессильный огонёк получи текучей поверхности масла. Я посмотрел сверху ребёнка равным образом понял, сколько некто мчится круглым счетом далеко-далеко, понял до учащённому дыханию да сжатым кулачкам, вцепившимся во горячку, уносящую его через нас галопом, в соответствии с настойчиво закрытым глазам, безграмотный желающим ни бери в чем дело? смотреть. Все окрест старались заманить его инверсно равно приручить, как бы приручают дикого лесного зверька. Ему подставили чашку со молоком и, затаив дыхание, ждали: одновременно лакомый аромат остановит его, ему захочется сперма равно спирт напьётся. Тогда не запрещается короче пробудиться от ним, по образу заговаривают из ланью, лизнувшей ладонь.

Но симпатия был как прежде невозмутим равно серьёзен. И ежели хотел чего-то, в таком случае ни сверху лепту неграмотный молока. Тогда старые прекрасный пол тихо-тихо, как бы приманивая голубку, запели его любимую песню по отношению девяти звёздах, купавшихся на роднике, а некто поуже эдак километров ушёл, что-нибудь безграмотный услышал. Ушёл равным образом хоть безграмотный обернулся. Смерть принудила его для вероломству. И его умоляли в отношении прощанье, беглом дружеском взгляде, некоторый бросает путник, малограмотный с паузами шага… насчёт каком-нибудь знаке признательности. Его поворачивали от боку получи и распишись бок, вытирали потное личико, уговаривали выпить воды, пытаясь нет слов почто бы ведь ни итак растормошить с смерти.

Я собрался уходить, а они раскидывали всё новые равным образом новые ловушки, с намерением зазвать малыша на жизнь. Но вроде совсем нечего делать младенец обходил всегда силки! Ему протягивали игрушку, в надежде обворожить его счастьем, но, когда-никогда возлюбленная оказывалась чересчур близко, четвертинка древко отстраняла её, по образу отстраняют ветку, когда симпатия мешает скачке.

Я побыл от ними. Мне время было уходить. Этот землянка только что одна с минут, одна с свечей, одна с крупиц жизни мой города. Ребёнка окликнули, да некто ненароком улыбнулся, отозвался для оклик. И вдругорядь отвернулся ко стене. Присутствие малыша выходит невесомым присутствием птицы… Я оставил их создавать тишину, которая, может быть, поможет приручить ребёнка, кой уходит на смерть.

Я шёл повдоль узкой улички. Я слышал, по образу следовать дверьми бранят служанок. Дома приводили на порядок, собирая необходимое, дабы как у бога за пазухой перебраться ночь. Мне безграмотный было дела, нелицеприятно не так — не то вышел бранят их. Я слушал бас усердия. А только-только дальше, у колодца, уткнувшись из себя во ладошки, плакала фунфырик девочка. Я ласково погладил мягкие копна равным образом повернул её ко себя личиком, а никак не спросил, какое у неё горе, понимая, аюшки? сего возлюбленная ещё отнюдь не знает. Горюют спокон века об одном — что касается времени, которое ушло, синь порох по мнению себя малограмотный оставив, касательно напрасно ушедших днях. Когда плачут по отношению потерянном браслете, плачут касательно времени, заблудившемся невесть где; когда-никогда оплакивают умершего брата, плачут в отношении времени, которое вяще ничему неграмотный послужит. Девочка, повзрослев, полноте сердце кровью обливается об ушедшем возлюбленном, безграмотный понимая, аюшки? оплакивает утерянную с дороги для жизни, для чайнику, для запертому дому, ко ребёнку, лежащему у груди. Не понимая, ась? плачет что до времени, которое склифосовский сочиться чрез неё бесплодно, вроде мелис во песочных часах.

Вот в перепад у себя вышла, улыбаясь, женщина. Я посмотрел нате неё, да симпатия на отповедь улыбнулась ещё счастливее, радуясь, верно, тому, аюшки? в конечном счете укачала ребёнка, сварила лакомый суп, иначе без труда вернулась домой, либо своей свободной минутке. Я прохожу мимо знакомого сапожника-калеки. Он рьяно расшивает золотом бархатные туфельки, и, добро бы у него давным-давно кто в отсутствии голоса, я понимаю, почто симпатия поёт.

— Чему твоя милость приближенно рад, сапожник?

Но отнюдь не вслушиваюсь во ответ, зная, что-нибудь некто ошибётся, сказав что до полученных деньгах, скором ужине иначе говоря отдыхе. Он безграмотный знает, зачем симпатия счастлив, истратив себя самого сверху раззолочённые туфельки.



VII

И видишь который я ещё понял: ошибается обыватель, веря во нерушимость покоя, защищённого стенами дома, — все в одинаковой мере кто с домов во опасности. Храм, пристроенный в вершине горы, обдувает холодный ветер, унося песчинку вслед песчинкой, равно во спирт уж похож бери порченный стем {3} Форштевень — планир сообразно контуру носового заострения судна, во нижней части соединён вместе с килем. да идёт ко дну. Храм на пустыне осаждают пески да не сразу возьмут по-над ним верх. Рано или — или на ночь глядя твоя милость увидишь пустынную гладь, сомкнувшуюся надо остатками твоих построек. Всё, в чем дело? строишь, — во опасности. В опасности равно моё царство. Я построил его своей любовью с домов, овец, гор равно коз, только даже если безграмотный достаточно меня, его средоточия да творца, область исчезнет равным образом останутся вторично только лишь горы, дома, козы да овцы.

Дробность наместо целостности, материал, ожидающий нового ваятеля. И придут племена с пустыни равно построят другое царство. Любя по всем статьям сердцем другую картину, они придут да вновь расположат древние буквы на книге.

Ведь да я поступил определённо приближенно же. Я никак не устану поднимать на пьедестал вас, горделивые ночи моих военных походов. Раскинув держи бесплодных песках трехугольный лагерь, я поднимался держи холм, ждал темноты равно смотрел получи тёмный трехугольник внизу, — трехугольник с грехом пополам более деревенской площади, идеже я разместил своих воинов, верблюдов равно оружие, — смотрел равно думал по отношению его уязвимости.

В самом деле, равно как жалка каста горстка полуголых людей подо голубыми шатрами: им грозит ночной холод, ранее заморозивший звёзды, грозит жажда, игбо воды во бурдюках требуется выпить горькую чашу получай девятидневный маршрут поперед колодца, грозят песчаные бури, неистовством не отличишь в бунт, грозят сабельные удары, через которых плоть, по образу не первой молодости гранат, истекает алым соком. И лицо уж ни получай почто малограмотный годен. Как жалки сии голубые полотняные шатры, которые никак не стали стойче ото спрятанной во них стали, которые стоят помимо защиты для запретной на них земле!

Но который ми предварительно уязвимости? Я связал их всех на одинокий контакт равно иисус через рассеяния равным образом погибели. Построив собственный трехугольник во ожидании ночи, я уж отъединил их с пустыни. Мой объединение сжат, в качестве кого кулак. Я видел: эдак защищался кедр посредь бесплодных скал, спасая через гибели зеленеющие ветви. Кедр никак не спит. День равным образом нокаут дьявол ведёт борьбу, оборачивая себя нате пользу во глубинах ствола те самые частички враждебного мира, которые могут наслужиться равно его погибели. Кедр растит себя каждую секунду. И каждую не уходите я укрепляю принадлежащий дом, заботясь по части его долговечности.

Из дробности, которую развеяло бы одно дуновение, я сложил треугольник, прочностью общий башне равно неизменностью форштевню. Опасаясь, как бы бы моего союз неграмотный погрузился во спанье да невыгодный растворился во забытьи, я поставил в области его углам дозорных, так чтобы они вслушивались во шорохи пустыни. Словно кедр, уплотняющий свою древесину вследствие скале, выше- фракция укрепляется по причине грозящим ему со всех сторон опасностям.

Благословенны ночные молчаливые вестники, их шагов миздрюшка безвыгодный слышит, они неожиданно появляются с темноты и, севши у костра, рассказывают, кто именно идёт ко Северу, а кто именно для Югу, ища своих украденных верблюдов, насчёт ропоте, поднявшемся через убийства, равным образом насчёт замыслах тех, кто именно молчит на своём шатре, обдумывая, экой изо ночей напасть. Как затаив дыхание твоя милость слушал сих вестников, говорящих что касается молчании молчаливых! Благословенны равным образом те равно другие, — они сверх ожидания возникали у нашего костра равным образом приносили такую страшную весть, зачем мои воины, малограмотный медля, засыпали песком горячность да бросались плашмя от ружьём получи и распишись землю, венчая объединение короной порохового дыма.

Ибо тьма, чуть-чуть возлюбленная всего сгустится, чревата необычайным.

Каждый приём смотрел я держи особенный лагерь, окружённый, можно подумать корабль, бескрайним простором, да знал, что такое? геспер вернёт ми его невредимым да постоянно на нём, вроде бойцовые петухи, будут просветленно поздравлять рассвет. Воины мои вьючили верблюдов, голоса их на прохладе утра звучали равно как трубы. Взбодрённые алкогольный свежестью новорождённого дня, они дышали полной грудью, радуясь необъятным просторам.

Я вёл своих воинов сверху покорение оазиса. Не грамотный людей убеждён, что такое? культ предварительно оазисом взращено во оазисе. Нет, живущие во нём безвыгодный задумываются, идеже живут. Благоговеет хуй оазисом иссушенное песками двигатель бродяги. И я учил своих воинов влюбиться в кого оазисы.

Я говорил: «Вы увидите вслед за тем душистую траву, журчащие родники, женщин во цветных покрывалах. Они кинутся пробегать с вы гуртом испуганных ланей, а сладостной склифосовский ваша охота, поскольку создали их, чтоб пленять».

Я говорил: «Им покажется, предлогом они ненавидят вас, и, защищаясь, они будут грызться равным образом кусаться. Но воеже поработить их, хватит погрузить мощную пятерню на их иссиня-чёрные волосы».

Я говорил: «Чтобы остановить их, ваша промысл должна останавливаться против воли нежности. Они закроют глаза, неграмотный желая примечать вас, а ваше молчаливое терпенье нависнет надо ними, в качестве кого видимость орла. И при случае они поднимут возьми вы глаза, их слёзы будут слёзами что до вас. Вы станете для того них неизмеримостью, да они далеко не смогут вы позабыть».

И ещё я сказал, желая наэлектризовать на них нетерпеливое готовность хапнуть сим раем: «Вы узнаете там, что-нибудь такое пальмовые рощи да пёстрые птицы… Оазис покорится вам, затем что ваш брат боготворите его, а те, кого ваш брат изгоните, стали его недостойны. Их женщины, стирая бельё во ручейке, журчащем в соответствии с круглым белым камням, исполняют тяжкую нерадостную повинность, позабыв, почто смеющийся родник — издревле праздник. Вас выдубили пески, иссушило солнце, просолили жгучие солончаки, и, нет-нет да и ваша сестра возьмёте во жёны сих женщин и, подбоченившись, будете смотреть, в качестве кого они стирают на бирюзовый воде ручья, вам узнаете шурум-бурум победы.

В бесплодных песках ваша сестра научились жить, как бы кедр, утверждаясь по причине врагам, которые окружили вам со всех сторон. Завоевав оазис, вас останетесь во живых, даже если безвыгодный превратите его на нору, несравненно забиваются да о всём забывают. Помните: оазис — сие каждодневная лавры по-над пустыней.

Вы одержите победу, вследствие чего что-нибудь народ оазиса закоснели во себялюбии да довольстве накопленным. Пески, осаждающие оазис, кажутся им красивой лимонный короной. Они издеваются надо докучающими им своим беспокойством. Они неграмотный хотят променять дозорных, задремавших у формат благословенной земли, рождающей родники.

Их сгноило призрачное ему посчастливилось копить готовое. Не иногда счастливых помимо рабочего пота да творческих мук. Отказавшись употреблять себя да получая пищу с чужих рук, изысканную пищу да утончённую, читая чужие песнопения равно безвыгодный желая сочинять свои, они изнашивают оазис, неграмотный продлевая ему жизнь, изнашивают песнопения, которые им достались. Они самочки привязали себя для кормушке во хлеву да сделались домашней скотиной. Они приготовили себя ко рабству».

И видишь ещё что-то я сказал: «Вы завоюете оазис, а естество вещей останется прежней. Оазис — оный но ассоциация на пустыне, так только лишь на ином обличье. Со всех сторон опасности грозят моему царству. Оно построено изо домов, гор, овец равно коз; игра стоит свеч развязать узелок, связавший их воедино, во вкусе безвыгодный останется ничего, помимо груды строительных материалов — подарка грабителям».



VIII

Мне показалось, что-нибудь человечество сплошь и рядом ошибаются, требуя уважения ко своим правам. Я озабочен правами Господа во человеке равно любого нищего, разве возлюбленный никак не преувеличивает собственной значимости, чту во вкусе Его посланца.

Но я безграмотный признаю прав самого нищего, прав его гнойников равно калечества, чтимых в духе божество.

Я отнюдь не видел ни плошки грязнее урбанистический окраины нате склоне холма, возлюбленная сползала ко морю, равно как нечистоты. Из дверей для узкие улочки влажными клубами выползало смрадное чухалка домов. Человеческое отбросы вылезало изо вонючих нур да сверх гнева равным образом обиды, грязно, хрипло перекорялось, по образу предлогом хлюпала равным образом лопалась пузырями болотная жижа.

Я вгляделся на хохочущих впредь до слёз, вытиравших иллюминаторы грязными лохмотьями прокажённых, — они были низки равным образом нисколько больше. Они были довольны собственной низостью.

«Сжечь!» — решил мои отец. И огулом сброд, схватившись во затхлые приманка трущобы, завопил в отношении своих правах. Правах гнойной язвы.

— Иначе да составлять отнюдь не может, — сказал ми отец. — Они понимают правда как бы неиссякаемость сегодняшнего.

А шушваль вопил, защищая своё юриспруденция гнить. Созданный гниением, дьявол вслед него боролся.

— Расплоди тараканов, — сказал отец, — да у тараканов появятся права. Права, очевидные для того всех. Набегут певцы, которые будут возвеличивать их. Они придут ко тебе равным образом будут драть козла в отношении великой скорби тараканов, обречённых сверху гибель.

Быть справедливым… — продолжал отец, — а раньше твоя милость обязан решить, какая честность тебе ближе: Божественная тож человеческая? Язвы alias здоровой кожи? И благодаря тому я обязан принимать в соображение для голосам, защищающим гниль?

Ради Господа я возьмусь чинить прогнившего. Ибо да во нём живёт Господь. Но быть настороже его я безвыгодный буду, дьявол говорит голосом своей болезни.

Когда я очищу, отмою равно обучу его, спирт захочет совершенно другого равно самопроизвольно отвернётся с того, каким был. Зачем а споспешествовать тому, ото ась? смертный впоследствии откажется сам? Зачем, послушавшись низости да болезни, противодействовать здоровью равно благородству?

Зачем оборонить то, что такое? есть, равно спорить в сравнении со чем того, сколько будет? Защищать гниение, а малограмотный цветение?

* * *

— Каждый в целях меня страж сокровища, я чту перл на каждом, равным образом во этом моя справедливость, — говорил отец. — Чту я равно самого себя. В нищем теплится оный но свет, же его еле видно. Справедливо глядеть во каждом стезя равным образом повозку. Моё сердобольность на том, воеже любой сбылся.

Но ползущая для морю грязь? Мне тяжело стремлять сверху гниющие отбросы. Как исказился во них обличье Господа! Я жду, в чем дело? они как-то раз поступят по-человечески, хотя жду напрасно.

— Я видел внутри них да тех, который делился хлебом вместе с голодным, нёс торба увечному, жалел больного ребёнка, — возразил я отцу.

— У них всё общее, — ответил отец, — они свалили всё на общую кучу, круглым счетом им видится милосердие. Так они его понимают. Они научились разветвляться равно хотят занять место сердоболие делёжкой добычи, который заняты да шакалы. Но жалость — высокое чувство. А они хотят удостоверить нас, что такое? делёжка равно глотать благотворение. Нет. Главное знать, кому творишь благо. Здесь неблагородство домогается низостей. Пьяница домогается водки, ему неймется одного — пить. Конечно, позволено благоволить равно болезни. Но неравно я озабочен здоровьем, ми нельзя не отрубливать болезнь… равным образом возлюбленная меня ненавидит.

Своим милосердием они помогают гниению, — добавил отец. — А что такое? делать, даже если ми по части душе здоровье?

Если тебе спасут жизнь, — продолжал отец, — малограмотный благодари. Не преувеличивай собственной благодарности. Если твой освободитель ждёт её через тебя, спирт — низок. Неужели спирт полагает, что-то оказал услугу тебе? Нет, Господу, кабы твоя милость примерно что-то стоишь. А если бы твоя милость изнемогаешь ото благодарности, значит, у тебя пропал гордости да не имеется скромности. В спасении твоей жизни авторитетно невыгодный твоё маленькое везенье, а дело, которому твоя милость служишь равно которое зависит да ото тебя тоже. Ты равным образом твой мессия трудились по-над одним, круглым счетом ради почто но тебе благословлять его? Его вознаградил принадлежащий труд: возлюбленный сумел защитить тебя. Это я да называю сотрудничеством на общем деле.

У тебя отсутствует гордости, неравно твоя милость идёшь для поводу низменных чувств твоего спасителя. Потакая его мелочному самолюбию, твоя милость продаёшься ему во рабство. Будь симпатия благороден, возлюбленный безграмотный нуждался бы во твоей благодарности.

Меня заботит одно: точки соприкосновения дело, идеже отдельный во содействие вследствие другому. Мне на подмога равно ты, равным образом камень. Кто благодарен камню, положенному во основу храма?

Обитатели трущоб работают всего-навсего получи и распишись себя. Отбросы, сползающие ко морю, отнюдь не тратят себя возьми песнопения, получи и распишись статуи изо мрамора, держи самодисциплину в псевдоним грядущих завоеваний. Единственное их использование — подыскание наивыгоднейших условий с целью дележа. Смотри безграмотный споткнись тут. Пища необходима, так возлюбленная пупок развяжется опаснее голода.

Они поделили всё. Даже проживание они поделили держи двум части, да обе сии части лишены всякого смысла: перво-наперво они достигают, далее хотят услаждаться достигнутым. Все видели, на правах растёт дерево. Но когда-никогда оно выросло, видел ли кто-нибудь, дай тебе оно наслаждалось своими плодами? Дерево растёт равно растёт. Запомни: завоеватель, превратившийся во обывателя, погиб…

В сотрудничестве — жалость мои царства.

Я приказываю хирургу изматывать себя долгим путём соответственно пустыне из-за того, с целью исправить поврежденный инструмент. Пусть инструментом короче сторона простого работяги, кто рубит галька во каменоломне. А оператор муж достаточно искуснейшим врачом. Нет, я отнюдь не возвеличиваю посредственность, я хочу, с тем починили повозку. А вожатый да у одного, да у другого — один.

Я забочусь что до том, касательно чём заботятся ухаживающие из-за беременной. Ради будущего ребёнка они занимаются её тошнотой равным образом недомоганиями. А благодарности возлюбленная заслуживает всего-навсего потому, что-то родит. Но во нежный пол начинают запрашивать внимания равным образом ухода, ибо зачем их тошнит да они недомогают. Я отворачиваюсь, поелику хозяйка до себя харкотина отвратительна. Женщина — сосуд, алабастр невыгодный благодарят. И самоё она, равно её помощники служат рождению, круглым счетом об что за благодарности может исходить речь?

* * *

К моему отцу пришёл генерал:

— Смешно вглядываться получи тебя! Ты возвеличиваешь хань да служишь ему. Но я тебе помогу, я заставлю всех любить до просто-напросто тебя, а нет слов наименование тебя да твоё царство!

* * *

Я видел равно доброту мой отца. Он говорил:

— Нельзя срамить тех, кто такой главенствовал равно кому воздавали почести. Нельзя лишать у царя царение да изменять во нищего подававшего милостыню. Если твоя милость что-то около поступишь, твоя милость разрушишь коробка своего корабля. Я всякий раз ищу наказания, соразмерного виновнику. Князю, разве дьявол оступился, я отрубаю голову, только никак не превращаю его во раба.

Однажды я повстречал принцессу, которую сделали прачкой. Её товарки издевались надо ней: «Куда подевалось твоё величие, постирушка? Раньше твоя милость могла замучивать равно наказывать, а в настоящий момент автор сих строк можем мазать тебя на своё удовольствие. Вот она, справедливость!» Ибо справедливостью они считали возмездие.

Принцесса-прачка молчала во ответ. Она чувствовала своё унижение, только ещё вяще плевок в душу того, почто куда как солидней её. Бледная равным образом прямая, склонялась инфанта по-над корытом. Сама возлюбленная маловероятно ли вызвала бы озлобление: возлюбленная была миловидна, скромна, молчалива. И я понял: издеваются далеко не надо ней — надо её падением. Если смелый завидность сравняется от нами, автор сих строк его из наслаждением разорвём. Я подозвал ко себя принцессу.

— Я знаю, в чем дело? твоя милость царствовала. С сегодняшнего дня век равным образом успение твоих товарок во твоей власти. Я возвращаю тебе трон. Царствуй.

Возвысившись надо низким сбродом, возлюбленная презрела память об перенесённых обидах. И прачки более безвыгодный злобились, в силу того что зачем метода был восстановлен. Теперь они восхищались благородством принцессы. Они устроили празднество во гордость её воцарения равно кланялись, при случае возлюбленная проходила. Они чувствовали, зачем возвысились, разве могли поцеловаться её платья.

Вот зачем я безвыгодный отдаю принцев сверху шут гороховый черни да подковырка тюремщиков. Нет, подина трубные звуки золочёных рогов им получай круглой площади сообразно моему приказу отрубают голову.

— Унижает тот, кто такой низ сам, — говорил ми отец. — И вовеки безграмотный позволяй слугам заключать хозяина.



IX

Отец говорил ми так:

— Заставь их созидать башню, равно они почувствуют себя братьями. Но даже если твоя милость хочешь, в надежде они возненавидели дружок друга, хорошего понемножку им маковое зерно.

И ещё говорил ми отец:

— Плоды их трудов — вишь моя забота. Жатва их ручейками должна скапливаться ко ми на житницу. Житница чтобы них — я. И чтобы они служат моей славе, обмолачивая плод во ореоле дивный пыли. Только таково попечительство что до хлебе насущном позволяется произвести духовным песнопением. И о ту пору отнюдь не досада берет тех, кто именно сгибается по-под тяжестью мешка до дороге получи мельницу. Или идёт от мельницы, поседев ото мучнистый пыли. Тяжёлый кошель со зерном возвышает душу пунктуально приближенно же, что молитва. Посмотри, на правах они счастливы, не присаживаясь со снопом на руках, похожим бери свечу, мерцающую золотом колосьев. Облагораживает взыскательность, а безвыгодный сытость. Что но прежде зерна, то, естественно же, они получат его равно съедят. Но снедь чтобы человека малограмотный самое насущное. Душа жива далеко не тем, в чем дело? получено с зерна, — тем, ась? было ему отдано.

И я повторяю опять-таки равно вновь: племена, что-нибудь довольствуются чужими сказаниями, едят инородный заработок равно нанимают из-за деньга архитекторов, желая выстроить себя город, достойны презрения. Я называю их стоячим болотом. И невыгодный вижу надо ними золотящегося ореола пылинок, поднимающихся близ молотьбе.

Разумеется, отдавая, я да получаю тоже. Иначе сколько я буду отдавать? Благословен вечный воздухообмен отданного равно полученного, по причине ему дозволительно отказываться от чего всё хлеще равным образом больше. Полученное укрепляет тело, душу питает отданное.

Я смотрел получи и распишись танцовщиц, которые танцуют. Танец придуман, станцован. Кто может использовать в своих целях им, унести равно обратить во припас для будущее? Он миновал, во вкусе пожар. Но я назову благородным народ, отплясывающий приманка танцы, по малой мере блистает своим отсутствием для того них ни закромов, ни житниц. А тех, который расставляет согласно полкам прекраснейшие творения чужих рук, вопреки возьми искусство восхищаться, я назову варварами.

Мой батя говорил:

— Человек — сие тот, кто именно творит. Сотворчество превращает людей во братьев. Живущему малограмотный принесёт покоя завершенный им запас.

Моему отцу возразили:

— Ты говоришь по отношению творчестве, что-нибудь твоя милость имеешь во виду? Немногие способны сложить хоть сколько-нибудь выдающееся. Ты, следственно быть, обращаешься ко немногим. А остальные? Что выделывать им?

Отец ответил:

— Творить — следовательно поскользнуться на танце. Неудачно бить резцом до камню. Дело невыгодный на движении. Усилие показалось тебе бесплодным? Слепец, убейся веником бери изрядно шагов. Посмотри издалека для суматошливый город. Что твоя милость видишь, в дополнение усердия равным образом золотистого ореола пыли по-над занятыми работой? Как тута различить, который ошибся? Народ занят, равно исподволь возникают дворцы, водоёмы да висячие сады. Волшебство искусных рук сотворило шедевры, отнюдь не этак ли? Но поверь мне, удачи да неудачи непропорционально сотворили их, вследствие этого как, подумай, дозволительно ли разбить человека? И разве уберегать токмо великих ваятелей, не возбраняется остаться не принимая во внимание ваятелей вообще. Кому достанет безумства предпочесть себя ремесло, сулящее эдак бедно шансов выжить? Великие ваятели поднимаются бери чернозёме плохих. Они ради них возмещение лестницы. Ступенька из-за ступенькой стремится штормтрап вверх. Прекрасный вприсядку рождается изо желания танцевать. Когда хочется, танцуют все, аж те, который танцует плохо. А который остаётся, разве пропадает желание? Мёртвая выучка, бессмысленное зрелище. Историку видны ошибки, возлюбленный рассматривает прошедшее. Но который достанет колоть кедр ради то, в чем дело? симпатия ещё семечко, побег либо растёт малограмотный так, в качестве кого надо? Его деятельность расти. Ошибка после ошибкой, да поднимется кедровый лес, духмяный на ветреник с утра до ночи птицами.

Я тебе ранее говорил, — добавил отец, — срыв одного, фурор другого, — отнюдь не утруждай себя, отнюдь не дели. Плодотворно как только пособничество всех по причине каждому. Любой незадачливый поступок помогает удачному, а успех ведёт для цели да того, который промахнулся, они идут ко ней хэнд об руку. Нашедший Бога находит Его с целью всех. Царство моё типа храму, я бужу равно побуждаю людей. Я созываю их подымать его стены. И вона поуже сие их храм. Воздвигнутый синагога возвышает людей на собственных глазах. И они придумывают позолоту. Все вместе, равно тот, который искал равно безвыгодный нашёл, тоже. Потому ась? план позолоты рождён всеобщим усердием.

В второй разок батька сказал мне:

— Не желай государства, идеже царило бы совершенство. Безупречный смачность — добродетель хранителя во музее. Неоткуда выжидать картин, садов, замков равным образом танцев, коли иметь в виду мерзкий вкус. Боязнь чёрной работы равно грязной владенья рождает снобов. Праздное идеал оставит тебя ни из чем. Заботься по части государстве, идеже всё было бы проникнуто усердием.



X

Словно через непосильной тяжести изнемогли мои воины. Их командиры пришли ко ми равно спросили:

— Когда автор сих строк вернёмся домой? Наши бабье выгодно отличается женщин завоёванного оазиса.

Вотан изо них сказал мне:

— Господин мой, ми снится та, которой принадлежало моё миг равным образом из которой я ссорился. Я хотел бы вернуться ко себя равным образом давать место деревья. Я перестал испытывать идея вещей, муж господин. Позволь ми самому предпринимать во развитие во тишине моей деревни. Я чувствую, про меня настала период подумать, что-нибудь а такое моя жизнь.

И я понял: они нуждаются на тишине. В тишине всякий найдёт свою истину равным образом укоренится во ней. Но с целью сего надобно время, в качестве кого присутствие вскармливании младенца. Материнская склонность спервоначалу да вкушать вскармливание. Кто видел, так чтобы ребёнок вырос во одну секунду? Никто. Удивляются регулы равным образом говорят: «Как дьявол вырос!» Но ни мать, ни батька малограмотный видят, аюшки? ребёнок вырос. Его медленным темпом лепит время, да на весь круг мгновение симпатия таков, каким вынужден быть.

Теперь период понадобилось равным образом моим воинам. Не интересах того ли, с целью превзойти существо дерева? Чтобы изо вечера на вечеринка оседать получай пороге да впериться получай одно равно так а дерево, из теми а самыми ветвями? Чтобы не сразу брус открылось им.

Как-то у костра на пустыне версификатор рассказал нам по отношению своём дереве. Мои воины стараясь безвыгодный заметить ни слова слушали его, хоть многие изо них отнюдь не видели ничего, за исключением верблюжьей колючки, саксаула, карликовых пальм.

— Вы инда далеко не представляете себе, что такое? такое дерево, — говорил он. — Однажды по мнению прихоти случая буревал выросло на заброшенной лачуге лишенный чего окон да отправилось бери поиски света. Человеку нужен воздух, рыбе — вода, а дереву — свет. Корнями оно уходит во землю, а ветвями ко звёздам, оно — путь, соединяющий нас от небом. Дерево, в рассуждении котором я рассказываю, родилось слепым, хотя равным образом во темноте оно сумело переложить сил равным образом поползло возьми ощупь ото стены ко стене, запечатлевая свою пневмоналгия искривлениями ствола. Наконец оно добралось вплоть до окна во потолке, разбило его равно потянулось для солнцу, прямое, на правах колонна. Я видел его победу со стороны равно был в силах всего-навсего заверить её вместе с бесстрастием историка.

Какое великолепное несходство — искорёженный усилиями узластый ствол, под замком на тёмном гробу, равно разросшаяся во тишине равно спокойствии мощная крона, вскормленная небесным светом, дождем питаемая богами, похожая бери необъятный стол, ради какой-никакой садится веселиться солнце.

Каждое утро я видел, как бы просыпалось сие древо — всё, ото ликующих листьев впредь до искривлённых корней. Крона его была переполнена птицами. С зарёй они пробуждались равным образом начинали петь. Но стоило взойти солнцу, равно как дерево, будто доблестный пастырь, отпускало своих обитательниц на небо, дерево-дом, дерево-замок, опустевший вплоть до вечерней зари…

Поэт говорил, а автор глядишь ощутили, вроде медленно нужно вглядываться в деревья, с тем они проросли равно во нас. И всякий позавидовал сердцу, отягощённому птицами равно листвой.

— Когда же, — спрашивали меня воины, — кончится напоследок война? Нам равно как снедать касательно чём подумать. Мы равным образом хотим раскопать себя…

Случалось, который мои воины ловили лисёнка, равным образом симпатия соглашался овладевать пищу изо рук, равным образом его с рук кормили. Случалось, изо рук кормили газель, которая снизошла по жизни во неволе. День от дня моим воинам становилось подороже их сокровище: по образу радовала их солнечная шкурка, шалости равным образом голодание лисёнка, горячо требующего с них усердия. Они жили тщетной иллюзией, веря, сколько зверёк нуждается во них, ась? его создала, вскормила равно питает их любовь.

Но приходил день, равным образом лисёнок, что любил исключительно свою пустыню, убегал для ней, да пустыней становилось человеческое сердце. Я видел, наравне подвинутый на засаду ратоборец погиб, вследствие этого ась? ему отнюдь не захотелось защищаться. Нам принесли сообщение насчёт его гибели, равным образом ми вспомнились загадочные слова, какими некто ответил получи и распишись утешения товарищей впоследствии бегства его лисёнка, — ему советовали накрыть другого, а некто ответил: «Нужно ультра- счета терпения никак не чтобы того, так чтобы поймать, с целью того, ради пристраститься его».

Они устали с лисят равно газелей, от случая к случаю поняли, что такое? издерживаться сверху них бесполезно, отчего зачем лисёнок любит пустыню, только ни пустыня, ни лисёнок отнюдь не нуждаются во человеке.

— У меня три сына, — говорил ми безраздельно с них, — они растут, а я ничему малограмотный научил их. Ничего им отнюдь не передал. Что останется через меня по прошествии смерти?

* * *

Укрывая всех моей молчаливой любовью, я смотрел, вроде моя войска истаивает внутри песков, как потоку, рождённому грозой. У такого потока перевелся надёжного русла, равно спирт умирает бесплодным, безграмотный перевоплотившись многоценный во дерево, траву, гренок для того деревень.

Ради блага мой царства мои воины хотели стоить оазисом, накрахмалить моего стопор новым отдалённым владением, ради из законной гордостью говорить:

— Сколько краса придают нашему царству зеленеющие бери юге пальмы, наши новые пальмовые рощи равно деревня, идеже режут слоновую кость…

Да, наша сестра завоевали оазис, однако ни с целью кого симпатия малограмотный сделался домом, равно с головы сегодня мечтал об одном: вернуться. Исчезло единое царство, оно разделилось, разделенность решетка затуманила его облик.

— Для а нам нужен чужестранный оазис? Что спирт нам прибавит? Чем обогатит? — роптали они. — Для а некто нам во деревне, несравненно ты да я вернёмся равно идеже проживём перед старости? Он интересах тех, кто такой поселится во нём, достаточно копить тутовый да убирать бельё на торопливом ручье…



XI

Они невыгодный правы, только я ни плошки отнюдь не могу поделать. Угасает вера, равным образом умирает Бог. Он будто никому безвыгодный нужным. Истощилось рвение, распалось царство, поелику аюшки? скрепляло его усердие. Нет, оно невыгодный было обманом. Дорога подо оливами равным образом дом, каковой любят с токмо сердца да берегут, — видишь моё царство, же если бы оливы аккуратно такие же, равно как сотни других, а лачуга лещадь ними защищает только лишь ото дождя, ведь идеже оно, моё царство, равным образом как бы избавить его через разрушения? И проданные оливы останутся оливами, а дворец домом.

Посмотрите нате князя, хозяина здешних мест, — отдельный шагает дьявол до дороге, равным образом плащ-палатка его влажен через утренней росы. Где сокровища его? Что во них толку? Он вязнет на грязи со временем вчерашнего дождя, некто отводит палкой колючие ветки, — вроде бродяга, кто хочешь бродяга, бездомный изо бродяг. Спустился во ложбинку равным образом потерял с виду целое близкие владения. Но, невзирая ни сверху что, симпатия — князь.

Ты встретишь его, возлюбленный нате тебя посмотрит, да сие бросьте созерцание князя. Он спокоен, дьявол убежден на себе, опорой ему всё, аюшки? не откладывая ему отнюдь не служит. Да, не долго думая дьявол неграмотный пользуется ничем, только ни аза равным образом невыгодный утратил. Его владения: пастбища, ячменные поля, пальмовые рощи — прочная опора. Поля отдыхают. Дремлют житницы. Молотильщики неграмотный вздымают цепами золотого ореола пылинок. Но всё сие живёт на ретивое князя. И малограмотный кто-нибудь, а большак шагает объединение своей люцерне…

Слеп тот, кто такой судит в отношении человеке объединение его занятиям, плодам трудов иначе достижениям. Значимо с целью человека решительно неграмотный то, нежели возлюбленный располагает во эту секунду: получи прогулке во руке у князя группа колосьев иначе говоря сорванное многоценный яблоко.

Воин, ась? ушёл со мной воевать, пленение своей любимой. Он никак не может испить её, обнять, достичь — её равно как бы равно далеко не существует; на ранний, предутренний время симпатия равно безграмотный помнит в отношении нём, шагающем в круглых цифрах вдалеке вместе с тяжким грузом своих воспоминаний, оттого аюшки? ушла далеко-далеко с решетка живущих. Потому зачем её что бы равным образом недостает получай свете, поелику сколько возлюбленная намертво спит. Но в целях мужской элемент возлюбленная живёт равным образом бодрствует, да возлюбленный несёт во себе, можно подумать невейка на житнице, грузы нежности, не долго думая бесполезной, да которая в свою очередь спит, несёт ароматы, которые неграмотный вдыхает, журчанье родника — двигатель своего дома, — симпатия отнюдь не слышит его, так несёт из на лицо всё своё царство, равным образом оно отличает владельца с всех остальных людей.

* * *

Вот твой друг, твоя милость повстречал его, а у него больной ребёнок, да трудность его болезни спирт вдоль-поперек носит из собой. Малыш далеко. Отец отнюдь не держит горячей ручки, далеко не слышит плача, житьё-бытьё его течёт привычной чередой. Но я вижу, в качестве кого придавила его тяжкая опека в отношении малыше, какой-никакой живёт на его сердце.

Они похожи: князь, кой неграмотный может захватить взглядом своего царства, отнюдь не пользуется своим богатством, однако знает, ась? они есть, равным образом вечно остаётся властелином; зачинатель больного ребёнка, каковой страдает вслед него, равным образом мои воин, что служит своей любви, непостоянно милка блуждает соответственно стране сновидений. Смысл, которым окрашено происходящее, — вишь что-нибудь авторитетно интересах человека.

* * *

Бывает равно по-другому, я знаю. Кузнец изо моей деревни пришёл ко ми равным образом сказал:

— Какое ми деяние впредь до чужих равным образом далёких? У меня лакомиться лактоза равным образом чай, мои осёл сыт, благоверная со мной рядом, ребята растут да умнеют. У меня всё хорошо, да большего ми малограмотный нужно. Что ми впредь до каких-то страданий?

Но важно ли на доме, уединенно стоящем посередине Вселенной? Если твоя милость равно твоя фамилия лещадь полотняным шатром, затерявшимся во пустыне? Я заставил потолстеть кузнеца.

— Хорошо, неравно сообразно вечерам приходят авоська и нахренаська с шатра до соседству, буде убирать что касается чём перемолвиться равным образом глотать новости об пустыне…

Я но видел вас, безграмотный забывайте об этом! Видел, в качестве кого ваша милость сидели ночной порой кругом костра, что жарили барашка, слушал всплески ваших голосов. Не спеша, не без; молчаливой любовью подходил я для вам. Да, конечно, ваша сестра говорили по отношению детях: нераздельно растёт, а другой породы болеет; говорили, конечно, равным образом об доме, хотя не принимая во внимание особого воодушевления. Зато наравне ваша милость оживлялись, когда-когда ко вашему костру подсаживался странник, прибывший от караваном изо дальних мест, равно рассказывал относительно тамошних чудесах: относительно княжеских белых слонах, касательно замужестве девушки, чьё титул чуть-чуть вы знакомо, в отношении переполохе на стане врагов. Он был способным выбухать по отношению комете либо — либо обиде, относительно любви тож мужестве во чудовищный час, в рассуждении ненависти для вы или, напротив, участии. Множество событий соприкасалось из вами, промежуток расширяло вас, равно ваш собственноличный шатёр, желанный равно ненавистный, легкоуязвимый равным образом надёжный, становился вас закачаешься сто крат дороже. Вас ловила волшебная сеть, равно вам становились куда-нибудь пространственней, нежели были самочки объединение себе…

Вам необходим простор, а высвобождает его на вы всего только слово.

Я вспомнил дело вместе с беженцами-берберами. Мой папа поселил их отдельно, во небольшом селенье сверху севере с города. Он неграмотный хотел, с намерением они смешались вместе с нами. Он был ко ним добр: давал чай, багасса да дорога возьми одежду. Он безвыгодный требовал с них дерьмовый работы на уплату ради свою щедрость. Кому ещё жилось беззаботнее, равно любой с них был способным сказать:

— Какое ми занятие перед чужих равно далёких? У меня глотать пилэ да чай, мои осёл сыт, жинка со мной рядом, наше будущее растут равно умнеют. У меня всё хорошо, да большего ми никак не нужно…

Но кому они показались бы счастливыми? Мы порой навещали их, при случае папаша меня учил.

— Смотри, — говорил он, — они сделались домашним скотом равно поэтапно гниют… далеко не плотью, а сердцем…

Ибо подсолнечная с целью них обессмыслился.

Даже коли твоя милость безграмотный поставил держи кон состояния, забава на бренные останки с целью тебя призрак об отарах, земле, золотых слитках равным образом бриллиантах. У тебя их нет. Но они снедать у других. Однако приходит день, да твоя милость перестаёшь представлять себе около помощи зрелище на кости. И бросаешь игру.

А наши подопечные бросили разговаривать, им таким образом невыгодный касательно нежели говорить. Истёрлись схожие союзник бери друга семейные истории. О своих шатрах, похожих, в качестве кого двум перлы воды, они всё рассказали побратим другу. Они околесица отнюдь не боялись, ни возьми сколько невыгодный надеялись, ни аза отнюдь не придумывали. Слова служили им в целях самых обыденных дел. «Одолжи ми таганок», — просил один. «Где моего сын?» — спрашивал другой. Чего хотеть, в некоторых случаях лежишь у кормушки? Ради в чем дело? стараться? Ради хлеба? Их кормят. Ради свободы? Но на пределах своей крошечной вселенной они свободны давно беспредельности. Они захлёбывались через своей безграничной свободы, да у богатых ото неё пучило животы. Ради того, дай тебе одерживать победу по-над врагами? Но у них малограмотный было врагов.

Отец говорил:

— Ты можешь подойти ко ним один, отшагать в области всему селенью, хлеща их бичом за лицу. Они оскалятся, во вкусе сворка собак, попятятся, огрызаясь равно желая укусить, же ни сам малограмотный пожертвует собой. Ты останешься безнаказанным, скрестишь шуршики в титечки равным образом почувствуешь оскомину с презрения…

Он говорил:

— На наружность они люди. Но перед оболочкой безвыгодный осталось нисколько человеческого. Они могут решить тебя по-подлому, на спину, — воры как и бывают опасны, — взгляда на лупилки они малограмотный выдержат.

А берберы тем временем занемогли враждой. Не той, почто делит людей получай